История интерна — как по настоящему становятся врачами

Начать врачебную карьеру в Гродненской университетской клинике, еще до недавнего времени носящей статус областной клинической больницы, мечтает едва ли не каждый выпускник медицинского университета – это престижно и дает хорошие возможности для получения опыта. Но, как показывает практика, молодому врачу даже после успешного прохождения интернатуры попасть сюда непросто – распределения в клинику добиваются только те, кто находится на первых позициях в учебном рейтинге.

Быть уверенным и действовать без промедлений

В этом году отделение анестезиологии и реанимации №1 Гродненской университетской клиники пополнилось четырьмя молодыми специалистами. Врачи анестезиологи-реаниматологи Виолетта Гойжа, Анна Рышкевич и Николай Белявский на самостоятельном врачебном посту всего неделю.

Все они окончили лечебный факультет Гродненского государственного медицинского университета.

Признаются несмотря на то, что последовавшая интернатура многому их научила и дала увесистый багаж практических навыков, полное осознание ответственности пришло только тогда, когда в назначениях стала появляться собственная врачебная печать.

История интерна - как по настоящему становятся врачами

Врач должен быть решительным, уверенным в себе и своих знаниях, – считает Виолетта Гойжа. – В реанимацию попадают сложные пациенты, много экстренных случаев, действовать нужно быстро и без промедления. Когда работаешь, абстрагируешься от всего и видишь перед собой одну цель – помочь человеку, остальное уже не важно.

Виолетта еще на первом курсе знала, что будет анестезиологом-реаниматологом. Сейчас она окончательно убедилась, что сделала правильный выбор. Университетская клиника, по словам молодого врача, многопрофильное учреждение, работать в котором для начинающего специалиста – большая удача.

История интерна - как по настоящему становятся врачами

Крепкая база и опытные наставники

На каждого врача в отделении приходится шесть пациентов – нагрузка одинаковая для всех вне зависимости от стажа работы. Впрочем, старшие коллеги всегда готовы прийти на помощь: в клинике за каждым молодым специалистом закрепляется наставник – высококвалифицированный врач с большим опытом.

История интерна - как по настоящему становятся врачами

Убедилась, что в медицине голых знаний мало, – рассказывает Анна Рышкевич. – Важна практика.

Специальность анестезиолога-реаниматолога – одна из самых широких и непростых с психологической точки зрения. Случается, что помочь чем-то человеку уже практически невозможно, как бы ты ни хотел.

Морально это очень тяжело. Но когда видишь, как выздоравливает твой пациент, ощущаешь непередаваемую радость.

История интерна - как по настоящему становятся врачами

К слову, лечить в университетской клинике Анна мечтала с самого начала обучения. По мнению молодого врача, здесь идеальные условия для работы – все диагностические возможности под рукой, а коллеги никогда не отказывают в помощи и совете. Распределиться туда, куда хотелось, помог диплом с отличием, получить который в медицинском вузе, как известно, сложно.

В том, что будет работать в отделении анестезиологии и реанимации, не сомневался и Николай Белявский.

Будучи еще абитуриентом, он мог поступить без сдачи ЦТ на любую специальность, где профильным предметом была биология, благодаря призовому диплому на республиканской олимпиаде.

Сессии на отлично, активная научная деятельность – среди сотни других выпускников Николай выбирал будущее место работы одним из первых.

Нужен внутренний стержень

В отличие от врачей, которые уже прошли интернатуру и чувствуют себя неплохо подготовленными к самостоятельной практике, медсестры остаются без присмотра старшего наставника не сразу, а только через месяц после начала работы.

Медицинская сестра-анестезист Ульяна Руть окончила Гродненский государственный медицинский колледж. Еще во время учебы она подрабатывала в отделении санитаркой.

А после взяла инициативу в собственные руки – получила положительную характеристику от главного врача и на распределении уверенно заявила, что и дальше планирует трудиться в университетской клинике, только теперь уже по своей специальности.

История интерна - как по настоящему становятся врачами

Поступать хотела сначала на факультет физической культуры, долгое время всерьез занималась спортивной гимнастикой, даже успела получить звание мастера спорта, – делится Ульяна.

– Но в результате решила пойти по стопам дедушки и бабушки. Некоторые боятся идти в медицину, считают, что не справятся с такой ответственностью.

Но я уверена, что во мне есть стержень, который обязательно поможет.

Порой эмоции берут верх даже над, казалось бы, самым невозмутимым характером. Раннее выгорание – то, с чем может столкнуться молодой врач. Понять, что трудности неизбежны, помогают те, кто на спасении жизней, что говорится, пуд соли съел, а потому знает истинную цену своей сложной, но по-настоящему благородной профессии.

К слову, молодые медики успевают убедиться в сознательности собственного выбора задолго до первого пациента. По их словам, теоретическая подготовка в Гродненском медицинском университете настолько переплетается с практикой, что не понять, твое ли это на самом деле, невозможно.

На практике основаны все учебные программы с первого по шестой курс, областные медучреждения становятся базами кафедр.

А с преобразованием областной клинической больницы в университетскую клинику медицинское образование и вовсе приобрело новый формат – теперь ГГМУ и учреждение здравоохранения можно считать единым организмом, в котором наука ведет за собой врачей, а те подкрепляют научные исследования реальными фактами.

«Были слезы, мучения, мысли, что зря я сюда поступила»: как медсёстры стали героями своего времени

Весной 2020 года у человечества появились новые герои. Впервые за долгое время, говоря о медицине, мы говорим не столько о врачах, сколько о медицинских сестрах. «Мел» встретился со студенткой 4-го курса медицинского колледжа и сестрой с 12-летним опытом, которые рассказали об учебе в медицинском колледже и работе во время пандемии.

Воины против COVID-19

6 мая 2020 в инстаграме британского уличного художника Banksy появилась фотография его новой работы. Мальчик лет восьми сидит на полу и играет с фигуркой медицинской сестры с вытянутой вперед рукой и развевающемся плаще.

На белом фартуке — красный крест, на лице — защитная маска. Этот крест — единственная цветная деталь картины. Рядом с мальчиком стоит корзина, в которой скучают Бэтмен и Человек-Паук.

Работа называется «Game Changer» («Тот, кто изменил правила игры»).

История интерна - как по настоящему становятся врачами

Banksy повесил ее в фойе больницы в Саутгемптоне и оставил послание врачам: «Спасибо за то, что вы делаете. Надеюсь, картина поможет сделать это место ярче, хоть она и черно-белая».

Через неделю, 13 мая, в Международный день медицинской сестры, в подмосковном Одинцово появилось пятнадцатиметровое граффити, главной героиней которого тоже стала медсестра.

В этот же день в Испании начали продавать детских кукол, одетых как врачи и медсестры, в серии, названной «Воины против COVID-19».

Опыт пандемии коронавируса доказал, что профессия медицинской сестры не менее важна, чем профессия врача. Болезнь, с которой никто точно не знает, как бороться, требует от сестер гораздо больших усилий, чем от врачей. Когда речь идет не о сложных операциях и диагностике, а о качественном уходе и четком соблюдении процедур, медсестры становятся по-настоящему незаменимыми.

«Чтобы нигде ни кровинки, ни пятнышка, ни крошечки, ни колпачка»

Елена Тарабукина, медсестра-анестезист детской республиканской больницы, г. Сыктывкар

История интерна - как по настоящему становятся врачамиЕлена Тарабукина с врачом-анестезиологом во время работы в реанимации инфекционной больницы

Моя тетя — медик, мне всегда нравилась ее работа, и я с детства знала, на кого буду учиться. После колледжа меня распределили в отделение хирургии, где я прошла медицинские огонь, воду и медные трубы. Потом перевелась в анестезию. Медсестрой я работаю уже 12 лет и ни разу за все это время не пожалела о своем выборе.

4 марта 2020 года меня вместе с доктором перевели в реанимацию инфекционной республиканской больницы, куда свозили тяжелых больных с подтвержденным COVID-19. Вообще-то переводы из «детства» в «инфекцию» не приветствуются, но там была критическая ситуация: заболели три сестры и два доктора. Девочкам приходилось работать сутки через сутки, они попросили о помощи.

Первые две недели было очень тяжело: один комбинезон приходилось использовать 3–4 дня. Респиратор выдавался раз в сутки

Очки постоянно запотевали. Всю смену мы проводили в резиновых сапогах, причем поначалу приходилось носить те, которые выдали, 45-го размера. Но в такой обстановке мы работали всего недели полторы, потом стала поступать помощь из Москвы и Архангельска — коробками начали присылать аппаратуру, респираторы, комбинезоны.

В смене нас было двое на 8 пациентов. Мы делили их по четыре на каждую. Как только какие-то из основных показателей у пациента (температура, давление, пульс) отклоняются от нормы, надо сразу сказать доктору и что-то предпринять.

За всю смену у нас было всего два выхода в чистую зону — обед и сдача смены. Это в том случае, если вообще получалось пообедать. Но нередко не было даже возможности попить или сходить в туалет. То есть в 8 пришла, а поела только в 6 вечера, уже дома.

Каждое утро мы мыли каждого пациента: пеленка, мыльно-содовый раствор, потом обтереть чистой водой, поменять постельное белье или памперс, вставить новый мочевой катетер.

Мы убирали жидкость и слюни из инкубационной трубки, чтобы пациент был чистый: чтобы нигде никакой кровинки, ни пятнышка, ни крошечки, ни колпачка.

Каждый больной в реанимации получал почти 25 различных препаратов, так что надо было постоянно следить, чтобы они не заканчивались в капельницах. Чтобы зонд для кормления нигде не натер. И самое главное — чтобы не было пролежней.

Пациентов в реанимации постоянно надо ворочать — то на бок, то на другой, то на живот. Не было такого, чтобы пациент целый день пролежал на спине.

Каждого по несколько раз в день надо было переворачивать и отбивать с легких мокроту, чтобы пневмония отходила. Чем больше шевелишь больного, чем чище он сам и место, где он лежит, тем он быстрее пойдет на поправку.

Если этого не делать, начнутся пролежни, дополнительные инфекции, будут отмирать клетки кожи — а это дырки в организме до костей. Куда это годится?

И слезы были, и мучения, и «зачем я сюда поступила»

Ирина Бирюкова, студентка 4 курса Тамбовского медицинского областного колледжа, победительница VIII регионального чемпионата WorldSkills Russia Тамбовской области в компетенции «Медицинский и социальный уход»

История интерна - как по настоящему становятся врачами

Вообще-то я хотела быть следователем, в медицину меня отправили родители. Мама хотела быть медиком, но стала бухгалтером и решила воплотить свою мечту во мне.

Вначале мне совсем не нравилась эта затея, особенно на первом курсе — он был самым сложным. Там очень насыщенная учебная программа: и латынь, и анатомия, и патология, и фармакология.

И слезы были, и мучения, и «зачем я сюда поступила, лучше бы я пошла на другую профессию».

Когда мы пришли на первую практику в районную больницу, думали, что сейчас будем спасать людей и совершать подвиги. Но вместо этого всю первую неделю мыли полы.

Потом на смену вышла медицинская сестра процедурного кабинета, тоже молоденькая, которая поговорила с заведующей отделением, и нам под ее руководством доверили заполнять капельницы, набирать лекарства в шприцы и делать инъекции — она брала наши руки, сама вводила иглу в вену, а мы нажимали на поршень.

Самая интересная практика была у меня на четвертом курсе — в отделении хирургии. Там мне удалось побывать на операции — врач вырезал женщине гнойник на спине и подробно комментировал свои действия, время от времени приглашая нас посмотреть.

Поначалу было страшновато — и запах неприятный, и видеть, как скальпелем режут кожу, — это до мурашек, конечно. Но привыкла, буквально через два-три дня сама и перевязки делала, и инъекции, и капельницы ставила.

Хотя вот если бы мне сказали: «На тебе скальпель, режь!» — я бы не смогла, наверное.

В конце прошлого года нам объявили, что будет конкурс молодых профессионалов, и провели предварительный отбор — на первом этапе нужно было сделать подкожную инъекцию инсулина, на втором — измерить артериальное давление. В итоге лучше всех испытания прошли мы с подругой Кристиной.

История интерна - как по настоящему становятся врачамиРешение ситуационной задачи для медсестры — опрос «пациента». За креслом — жюри.
Фотография из архива Ирины Бирюковой

Все задания на конкурсе разделены на девять модулей, на каждом нужно решить какую-то ситуационную задачу. Мы заходим в палату, там лежит статист и расставлены разные предметы.

Первые пять минут даются на то, чтобы понять, что происходит: если на площадке лежат эластичные бинты, значит, будет профилактика тромбоза; если шприцы с внутримышечными иглами — предполагается назначение внутримышечных инъекций; если стоит аппарат Боброва — пациенту потребуется оксигенотерапия; если скользящие простыни или поролоновые подушки — 100% профилактика пролежней.

Потом нужно осмотреть пациента, измерить ему давление, температуру и пульс, выслушать жалобы пациента, который рассказывает легенду, например: «Мне трудно дышать, и у меня тромбы на ногах».

Мы должны понять, что именно нужно делать, заполнить бюллетень, выписать необходимые препараты и поговорить с пациентом — рассказать, как ему себя вести, что есть, что пить и на какие процедуры записаться.

В финале жюри оценивает результаты и выявляет победителя.

После того как я заняла первое место, мне позвонили из администрации Рассказовской больницы, где я начну работать после окончания учебы, и сказали, что очень меня ждут.

Время от времени я начинаю сомневаться, ту ли я выбрала профессию. Чаще всего это перед сессией происходит. Но потом проходит лето, я возвращаюсь в колледж и понимаю, что все правильно. Потому что от медицинских сестер действительно очень многое зависит.

Читайте также:  Нарушения менструальной функции у женщин - физиотерапия

Сестра — это руки, глаза и информация врача. Врач назначает, сестра выполняет и с пациентами общается гораздо больше

Я бы хотела, чтобы после учебы меня распределили в реанимацию или хирургию: там, по-моему, интереснее всего. Особенно если получится стать операционной сестрой. Год или два я собираюсь поработать в нашей ЦРБ, а потом, скорее всего, продолжу учебу и сама стану хирургом.

«Билет в будущее» — проект ранней профориентации для учеников 6–11-х классов, который с 2018 года реализуется Союзом «Молодые профессионалы (Ворлдскиллс Россия)» в рамках нацпроекта «Образование».

После онлайн-тестирования, которое помогает определить сферу профессиональных интересов, участники больше узнают о самих профессиях под руководством опытных наставников.

По итогам подросток получает рекомендации, в каком направлении и как ему развиваться. В 2020 году стартовал третий цикл проекта, к нему присоединились более 70 регионов России.

Чтобы стать участником проекта, нужно зарегистрироваться на платформе.

Иллюстрация на обложке: Unsplash (United Nations COVID-19 Response)

Как стать врачом в России и усложнить без того нелегкий путь

История интерна - как по настоящему становятся врачами

Per aspera ad astra – было написано на главном здании моей альма-матер. В начале пути я и не подозревала, насколько тернистым он окажется и как не скоро замаячат звезды. Мне было 17, сегодня мне – 32. И я оканчиваю медицинский университет во второй раз.

Стоматология или Роспотребнадзор?

После школы я поступала на два факультета: стоматологический и медико-профилактический. На первый – по зову сердца и наставлению папы, на второй, который готовит кадры для Роспотребнадзора, эпидемиологов и гигиенистов – для подстраховки. Любопытно, что педиатрию я тогда не рассматривала, а спустя 15 лет оканчиваю педиатрический факультет с полным удовлетворением от выбора.

Экзамены на медико-профилактический факультет я сдала отчего-то ощутимо лучше. Вроде те же химия, биология и сочинение, тот же университет, но все на балл выше, чем на стомате. Так моя судьба и решилась.

К концу первого курса мед-профа, программа которого совпадала практически целиком с лечебным факультетом, я почти забыла о мечте стать стоматологом – рядом замаячила большая медицина, и я вдруг почувствовала всю булгаковскую и чеховскую романтику.

Да и, признаться, в 18 лет вопросы профессионального самоопределения волновали не так уж сильно: я училась водить машину, первая любовь была в разгаре, мечталось о путешествиях. Я знала, что хочу быть врачом, и я училась в медицинском – этого было вполне достаточно для чувства базовой безопасности на том этапе.

На старших курсах я пару раз задумывалась о переводе на лечебный факультет, особенно после летних практик в хирургических отделениях и на скорой.

Но поскольку вопрос о переводе каждый раз был сопряжен с оплатой как минимум года обучения – перевестись можно было только на платные места – меня это отрезвляло.

Деньги, которые к тому времени я уже начала зарабатывать, предпочитала тратить на изучение английского и путешествия.

Так я и окончила факультет, на который поступала совсем не по призванию. Более того, после 6 курсов я окончила еще и интернатуру по общей гигиене, совершенно не планируя работать по специальности – проходила на бюджет по баллам.

Главная страсть в жизни

Надо сказать, что все 6 курсов я искренне получала удовольствие от процесса. Даже заявляла неоднократно после окончания, что с удовольствием бы поучилась еще раз (бойтесь своих желаний). Дело в том, что медицина – моя главная страсть в жизни, с детства.

Но это совершенно не мешало мне вплоть до 27 лет не осознавать своего места в практической медицине. Где только я не работала за это время: от йога-терапевта до бизнес-тренера и стюардессы. Нереализованную детскую мечту о стоматологии я исполнила, устроившись ассистентом детского стоматолога.

В один из приемов я вдруг очень ясно почувствовала, что хочу лечить детей. 

Мне казалось, что это очень осознанное желание, но было страшно что-то предпринимать: в голове сидела мысль, что педиатрами хотят стать с детства, и путь становления должен быть последовательным. А тут я, 27-летняя, с багажом разнообразного профессионального опыта и дипломом врача невнятной специальности. Около полугода я провела, изучая жизнь и работу педиатра в России и продолжая работать с детьми. Тут начинается второй акт моего персонального спектакля про медицинское образование в России.

Индивидуальная траектория обучения

Оказалось, что система образования за время моего «антракта» успела немного поменяться. Базовое медицинское образование в России по-прежнему составляет 6 лет, а если вы стоматолог или фармацевт – на год меньше.

Сегодня при успешной сдаче аккредитационных экзаменов вы можете сразу начинать работать врачом – участковым терапевтом или педиатром – в зависимости от факультета, который окончили. А раньше для этого требовалось окончить еще хотя бы год интернатуры.

Чтобы стать узким специалистом – например кардиологом, акушером-гинекологом или нейрохирургом – необходимо окончить ординатуру, которая длится минимум 2 года.

По мнению чиновников, эти изменения решат вопрос с нехваткой врачей в амбулаторном звене. Государство позаботилось о том, чтобы максимальное количество выпускников шло работать на участок: в интернатуре учиться не нужно, а ординатура чаще всего платная или целевая, то есть максимально недоступная.

Поскольку я училась по программе, идентичной лечебному факультету, я думала, что переучиться на педиатра мне ничего не стоит.

Тем более, что многие мои сокурсники без проблем переходили на педиатрический и лечебный факультеты после третьего, четвертого и даже пятого курсов, ликвидируя незначительную академическую разницу в программах обучения в течение года.

Так же думали и члены приемной комиссии ВУЗа, в который я пришла со своим нестандартным запросом на переучивание. Но оказалось, что с 2013 года возможность переучиться за год с одной специальности на другую, которая существовала еще с советских времен, пропала.

И вердикт был такой: хотите педиатрический диплом, поступайте на первый курс. Но как же так? Осваивать программу обучения, на 80% состоящую из дисциплин, уже имеющихся в дипломе – бессмысленно. И довольно несправедливо – ведь второе высшее в нашей стране априори платное.

Сказать, что было обидно – не сказать ничего. Были и слезы, и отрицание, и сопротивление, и даже поиск альтернатив – а не поехать ли мне на учебу за границу, раз уж все равно начинать сначала?

Но тогда у меня еще таилась надежда, что я сейчас быстренько перезачту те самые 80%, а остальные дисциплины сдам экстерном, пару лет – и буду лечить детишек. Приемная комиссия предполагала такой же сценарий, в современных реалиях это называется «индивидуальной траекторией обучения».

Упущу момент с подготовкой к вступительным экзаменам по биологии и химии в медицинский ВУЗ, когда тебе 27 лет, и ты уже врач. Сюр! Я даже к репетитору ходила.

Уже после поступления и начала учебы оказалось, что сократить длительность обучения, согласно букве закона, я могу лишь на год, то есть 5 лет придется отучиться. За первый год я сдала экзамены первых двух курсов, перевелась на третий, но дальше никаких поблажек, кроме перезачетов некоторых предметов, уже не было. 

Завучи, к которым я приходила с просьбой о перезачете дисциплины из первого диплома, реагировали по-разному:

– Это вы просто не замужем, были б замужней – такой фигней, как второе образование, страдать не стали бы!

– Вам что, реально не лень вот это ВСЕ с самого начала?! Я бы ни за что!

  • – Какая у вас интересная история, конечно, я вам все перезачту!
  • – Ну, милая моя, 10 лет уж прошло, как вы свой первый диплом получили, все уж изменилось за эти годы, давайте заново вы нашу дисциплину освоите.
  • – Тройка по анатомии? Тройку перезачесть я, конечно, не могу…

– Да сдалась вам наша фармакология! Все равно в ординатуре препараты все актуальные учить будете, а основы вы и так знаете, давайте зачетку, перезачтем!

– Перезачет по офтальмологии хотите? А что такое миопия?

– Странно, что у вас четверка по патологической физиологии в первом дипломе, можете явно на пять, может, подготовитесь и пересдадите?

Позже я узнаю не одну историю, как люди переучивались за пару лет в региональных вузах, как-то эту букву закона обходя. Я же выбрала именитый петербургский – именно этим мне объясняли необходимость пройти все курсы – от первого до шестого.

 История интерна - как по настоящему становятся врачами

Юлия осматривает пациента с подозрением на COVID-19. Артур Бергарт

«Обучение в медицинском ВУЗе – по большей части послушничество»

Но должна признаться: учиться в 30 лет, по второму разу, уже точно понимая, зачем тебе это и где ты это применишь, да еще и за деньги, которые ты сам заработал – совсем другое дело. Требования и к себе, и к преподаванию вырастают. 

Когда я решила сдать анатомию экстерном, мой преподаватель, вчерашний ординатор, посоветовал идти на экзамен с наушником. Я тогда оскорбилась и сказала, что не за этим во второй раз в университет пришла.

На той же кафедре анатомии завуч, например, пишет дополнительные вопросы на листочке и запрещает читать их вслух, ответить просит тоже письменно, чтобы исключить третьего участника на том конце провода.

 

Качество преподавания, как правило, тоже оставляет желать лучшего. Я вообще не уверена, что участковые врачи, к которым мы попадаем на практику, в курсе, что кто-то их считает менторами.

Их, конечно, навыку наставничества никто не обучает, никто им за это не доплачивает, а они, что ожидаемо, студента воспринимают скорее как временную рабсилу, сносную замену отсутствующей медсестре (в штате поликлиник дыры, медсестры не идут работать на участок).

Студент-медик платит приличные деньги за то, чтобы навостриться вклеивать анализы в карточку красиво и быстро. В ординатуре, увы, ситуация не сильно лучше – менторство там вырастает до написания историй болезни за своего куратора, записи пациентов на анализы и к узким специалистам. 

Требовать качественного образования может только очень уверенный в себе студент, многие же просто ждут, чтобы эти 6 лет поскорее закончились.

На курсе, где я училась йога-терапии, было много людей без медицинского образования.

Когда они задумывались – не поучиться ли на врача, мой преподаватель, кардиолог в прошлом, их отечески наставлял: «Обучение в медицинском ВУЗе – это по большей части послушничество, подумайте, точно ли вам это надо». 

В моем случае 6 лет послушничества превратились в 12. Я наполнила их смыслом и ценностью насколько смогла: работала в Гватемале земским врачом – была и хирургом, и терапевтом, вела беременных и диабетиков, регулярно зашивала разбитые мачете головы, даже зубы удаляла (пап, привет!), выучила для этого испанский; работала (и продолжаю работать) врачом выездной бригады – лечила ковид; дежурила в травмпункте и в приемном покое с детскими хирургами, готовилась к американскому врачебному экзамену. В общем, создавала по-настоящему индивидуальную траекторию обучения. 

И вот, когда до получения второго врачебного диплома осталось 2 месяца, могу сказать, что даже я уже жду, чтобы это поскорее закончилось! Но я ни разу не пожалела, что решилась пройти этот путь еще раз, чтобы лечить детей, теперь я точно на своем месте. А вот что делать с ординатурой – открытый вопрос. Если бы я была готова стать онкологом и была чуть помладше – точно бы уже подала заявку в ВШО!

Читайте также:  Физиотерапия при ранах и открытых повреждениях

Фото на обложке: Юлия Жирнова

Как стать настоящим врачом? | Врач-педиатр, доктор Никольский

Доктор Никольский | 27 марта 2016 г.

История интерна - как по настоящему становятся врачами

  • Как стать настоящим врачом?
  • Рецепт очень прост.
  • Нужно каждый день, каплей за каплей, выдавливать из себя… бабушку.
  • А что это значит? 

Если вкратце: безостановочно, упорно, постепенно избавляться от мифов, косности, зашоренности, штампов и стереотипов в своем мышлении. Освободившееся место нужно заполнять современными научными знаниями, переработанными клиническим опытом и мудростью. Причем это касается не только специализированных медицинских знаний, но и вообще, понимания и восприятия жизни.

Если подробнее: исходные знания студента медицинского ВУЗа представляют собой сумму сведений полученных в школе, небольшого личного жизненного опыта и семейных традиций.

Семейные устои — это опыт многих поколений, народная мудрость, передающаяся из поколение в поколение. Это самые сложные для осознания и вытеснения понятия, так как они впечатываются с детства как догмы, когда критики еще особо нет.

Вообще, часто крылатая и яркая глупость, что-то, случайно подслушанное в общественном транспорте, увиденное в телевизоре, запоминается намного лучше научной, но скучной лекции.

Личный опыт болезней бесценен. Врачу сложно понять больных людей и их родственников, если сам он в жизни не болел, не страдал, не испытывал горе. Но не факт, что пациент правильно интерпретирует происходящее с ним, и тогда выводы могут оказаться и ложными.

Ну и наконец, знания, полученных в ВУЗе. Теперь во всем досконально разберемся? Отчасти.

Кстати, кто преподает (обучает) в Вузе? Учитывая, что зарплата преподавателя составляет около 10-15 т.р. в месяц (2016 г.), надеяться, что туда идут лучшие из лучших, особо не приходится.

И действительно, многие ассистенты и доценты и даже профессора, как это ни странно, имеют лишь отдаленное представление о медицине, являясь чистыми теоретиками.

Если же препод — реальный врач, ждать, что за нищенскую зарплату он будет проводить много времени со студентами, особо не приходится.

Можно, конечно, самостоятельно штудировать медицину, благо от учебных пособий, руководств и учебников ломятся полки книжных магазинов. Только вот маленький вопрос — а кто пишет эти руководства? Клинические врачи, проводящие все свое время с больными? Частично, да.

Но в основном, учебники пишутся и переписываются из года в год теоретиками от медицины, сидящими в своих пыльных кабинетах, куда реальные больные могли уже не заглядывать несколько десятилетий.

Более того, пока медицинская книга дойдет до печати и выйдет в продажу, зачастую проходит много лет, за которые часть информации уже успевает устареть.

Поэтому сильно доверять отечественным руководствам и учебникам я бы не стал, хотя конечно, там иногда попадаются ценные вещи.

Может тогда стоит посещать профильные конференции и читать периодические медицинские журналы?

Да, надо. Но нужно фильтровать. До 90% информации в отечественных журналах и на конференциях является откровенной и даже бессовестной рекламой.

Помню на одной крутой конференции инфекционистов в Москве с международным участием (участвовала Белоруссия) целая секция была посвящена целебным свойствам Оциллококцинума. Зал был битком заполнен, был анонсирован бесплатный кофе-брейк (бутерброд и чашка растворимого кофе).

С высоких трибун доценты и профессора,собранные с разных городов, взахлеб и писая кипятком, рассказывали о своих псевдонаучных изысканиях.

Оциллококцинум! Ура! Аплодисменты! Лечит ОРВИ и грипп! Ура! Аплодисменты! Лечит даже менингит и энцефалит! Ура! Аплодисменты! Лечит вообще все! И повышает иммунитет! Ура! Аплодисменты! 

Это бесноватое собрание очень напоминало секту.

Таким образом, знания, полученные в медицинском институте очень далеки от идеала. И сколько в этих знаниях науки, а сколько «бабушки» — врачу еще предстоит узнать и проверить своими ошибками и опытом.

Западные источники информации не идеальны, но они содержат намного меньше ошибок и практически не содержат мифов.

Для первоначального получения информации по незнакомой мне теме я могу, как и все, почитать интернет, далее главу в отечественной книжке по медицине. Интересно также почитать форумы отечественных врачей.

После получения общего представления о проблеме я иду на специализированные сайты. Это medscape — абсолютно бесплатный, с краткой информацией по делу и классными обучающим фильмами.

Это мой любимейший uptodate — сайт обзоров по всем областям медицины с регулярным пересмотром и обновлением каждой статьи раз в месяца. Это фундаментальный clinicalkey, включающий и книги и атласы и статьи по любой медицинской теме.

Для окончательного понимания проблемы я читаю специализированные статьи в периодических западных журналах.

Но вся эта информация пока бесполезна, она еще должна столкнуться с реальной жизнью, обкататься через ежедневный клинический опыт. Только тогда я могу почувствовать, что понимаю ту или иную проблему на нормальном уровне.

В каждом враче (во мне тоже), даже в самом крутом и великом докторе все-равно есть бабушкины вкрапления. И осознать эти вкрапления в себе очень сложно и болезненно.

Однажды я посещал семинар для врачей, где нам рассказывала про разные вакцины один очень хороший врач-иммунолог. На высоком профессиональном уровне она очень правильно рассказывала про разные вакцины.

Ничего не предвещало облома, но неожиданно она выдала типичную бабушкину мысль: «Как обычно, после вакцинации мы не рекомендуем пациенту два дня мыться и гулять».

— Простите доктор, — спросил я у нее, — а в чем прикол? Что произойдет, если после прививки ребенок погуляет или помоется?

Иммунолог удивилась и задумалась.

— Ну, может инфекция попадет в ранку?

— Но доктор, простите, вода из под крана используется, чтобы промыть рану от грязи после травмы. Она с хлоркой, там нет инфекции. Более того, дырка от иглы после вакцинации настолько мала, что затягивается в течение минуты после укола.

Что туда может попасть? Загрязненный воздух? Может тогда еще асептическую повязку наложить? А вакцинацию проводить в условиях стерильной операционной? Более того, ни в одной инструкции не сказано, что после прививки нельзя гулять и мыться.

Это миф.

Через пару недель у нас снова был семинар с этой же врачом-иммунологом. На этот раз, косясь на меня, она сказала: «Как обычно после прививки мы не рекомендуем… загрязнять место вакцинации и… общаться с больными людьми»

Так образом, доктор смогла осознать в себе бабушкину мысль.

Как я стала врачом

+T —

Однажды, когда я училась в девятом классе, мой папа, светлой памяти Давид Моисеевич Гольдфарб, сказал: 

— Олечка, пора задуматься о профессии.

— Уже подумала, — сказала я. — Хочу в ИнЯз или в педагогический, на историю или литературу. 

Умная Олечка уже понимала, что филфак или истфак МГУ ей не светят по причине пятого пункта. 

— Язык и история — это не профессия. Кем ты будешь работать?

— Ну… Учителем, например. Ты же сам учился на историческом. 

— Но закончил-то я медицинский. А учителем… Ты что, хочешь входить в класс каждый день и врать своим ученикам, колебаться с генеральной линией? Вот медицина — дело другое. Если у твоего больного понос, то это понос, и от генеральной линии он не зависит.

Нельзя сказать, чтобы этот аргумент меня сильно вдохновил и я продолжала спорить:

— Ну тогда на биофак, Алик же (это мой старший брат) там учится. Буду заниматься наукой, как ты и Алик. Это тоже интересно.

Профессор Гольдфарб скривился, как будто любимая дочка заявила, что хочет бросить школу и поступить работать в цирк.

— Тебе в науке работать не дадут. Ты женщина. И еврейка. К тому же красивая и не пробивная. Будешь носить за кем-нибудь портфель, и это еще в лучшем случае. — И подумав, добавил:

— У тебя будут дети. Мужья уходят и мужей убивают. Ты должна быть способна прокормить себя и детей, быть самостоятельной. А врач — он и на войне врач, и в лагере тоже врач! 

На этой оптимистической ноте дебаты были закончены. Папа ни в коей мере не был деспотом,и я могла бы настоять на своем. Но он был мудр, я понимала это уже тогда и решила принять его совет, хотя сердце, да и способности тянули меня совсем в другую сторону. 

Мне наняли репетиторов по химии и физике, и я начала готовиться к вступительным экзаменам. По биологии меня готовил брат Алик, человек талантливый во всем, за что бы он ни брался. По-моему, мы прошли с ним весь курс биологии за первый год биофака, и мне все это даже начало нравиться.

За несколько недель до экзаменов профессор Гольдфарб, ученый с мировым именем, автор многочисленных монографий и бесчисленных статей, научный руководитель армии аспирантов и докторов наук, заведующий большой и известной лабораторией, надел свои военные ордена и медали, встал на свои костыли (ногу он потерял под Сталинградом) и отправился на прием к Лопухину, ректору 2-го Медицинского Института имени Пирогова.

В те времена во Второй Мед евреев не брали. Но там был единственный в Москве педиатрический факультет, а я твердо заявила — если уж врачом, то только детским. Папа сказал : «Я буду просить, чтобы на экзаменах тебя не сыпали. Дальше ты сама.»

Про Лопухина тогда, да и потом тоже ходили разные слухи. Вроде бы он был талантливым человеком и серьезным ученым, но должность была определенно номенклатурная.

Шепотом также поговаривали, что он сотрудник секретной лаборатории при мавзолее Ленина, которая занималась тем, что поддерживала тело вождя в «рабочем состоянии». Как бы то ни было, в тот день ректор Лопухин совершил доброе дело.

Он не выгнал профессора Гольдфарба с порога и даже не обманул его, хотя запросто мог.

Меня не сыпали. Не просили поименно перечислить всех, погибших в Великой Отечественной Войне. Экзаменатор по химии кисло выслушал мой бойкий ответ, мельком взглянул на задачи, поставил пятерку и махнул рукой: “свободна”.

Экзаменатор по биологии, довольно молодой парень, слушал меня с явным удовольствием, потом спросил что-то совсем запредельное про ахроматиновое веретено. Но меня готовил по биологии Алик, и веретено мне было нипочем.

Мне поставили жирную пятерку и пожелали удачи.

А вот с физикой получился облом. Разумеется, я ответила весь билет и решила обе задачи. Дополнительных вопросов не было. Поэтому, увидев тройку, я так обалдела, что не заметила, как очутилась за дверью.

Уже потом я поняла, что это было сделано для экономии средств, чтобы не дать мне еще и стипендию. Тринадцать был твердый проходной бал, четырнадцать — проходной со стипендией. Сочинение в проходной балл не входило. Так что честно признаюсь, что в медицинский институт я попала по блату.

Из двухсот с лишним студентов педиатрического потока нас, таких явных, было двое.

Но дело было сделано и я пошла учиться на врача.

Будет больно. История врача, ушедшего из профессии на пике карьеры читать онлайн Адам Кей (Страница 6)

В августе 2005-го я стал старшим интерном. Понятно, что в иерархии я по-прежнему был еще в самом низу — в конце концов, врачом я проработал всего лишь год. Однако теперь в моей должности значилось «старший».

Читайте также:  Реабилитация после компрессионного перелома позвоночника

Наверное, это было нужно для того, чтобы пациенты с большим доверием относились к 25-летнему, который собирается распороть им живот скальпелем. Кроме того, для меня это стало небольшим моральным стимулом, который был мне так нужен, чтобы не сигануть с крыши больницы вниз, когда я увидел график своих дежурств.

Назвать это повышением, однако, было бы слишком громко — это происходит автоматически после года работы интерном, подобно тому, как добавляется звездочка на бейдже работника «Макдоналдса».

Хотя, подозреваю, Рональд платит больше, чем трасты НСЗ [  В конечном счете моя почасовая оплата за год работы интерном составила 6,60 фунта. Это несколько больше, чем получают кассиры в «Макдоналдсе», однако значительно меньше зарплаты менеджера зала. — Примеч. ред.].

Полагаю, теоретически может случиться такое, что ты провалишь первый год интернатуры и тебя попросят его повторить, но я ни разу не слышал, чтобы такое действительно случалось.

К слову, среди моих друзей есть интерн, который переспал в ординаторской с одной пациенткой, и еще один, прописавший, зазевавшись, пенициллин вместо парацетамола пациенту с аллергией на пенициллин.

Обоим это сошло с рук, так что одному богу известно, что нужно сделать, чтобы на самом деле провалиться.

Когда становишься старшим интерном, приходит пора решать, в какой области медицины получать специализацию.

Если выбираешь общую практику, то еще на пару лет остаешься в больнице, занимаясь неотложной помощью, внутренними болезнями и педиатрией, после чего устраиваешься в терапевтический кабинет, получив в довесок заплатки на локти и постоянно нахмуренные брови.

Если же решить продолжить работать в больнице, то существует множество разных дорог, по которым можно отправиться блуждать вслепую. Если видишь себя хирургом, то можно подписаться на все, что угодно, начиная от колоректальной или кардиоторакальной хирургии и заканчивая нейрохирургией или ортопедией.

Ортопедами становятся в основном игроки команды по регби мединститута — они почти только и делают, что пилят и ломают — и я подозреваю, что когда они подписываются на это, то просто ставят отпечаток своей смоченной чернилами ладони.

Для тех, кто боится испачкать руки, есть и ряд других направлений общей медицины, таких как гериатрия [  Гериатрия теперь называется «уходом за престарелыми».

Вероятно, они хотят, чтобы это звучало не так по-больничному — меньше было похоже на место, где старики доживают свои последние дни, и больше на роскошный спа-курорт, где тебе делают маникюр-педикюр, пока ты попиваешь какой-то ярко-зеленый смузи.

В некоторых больницах пошли еще дальше и переименовали специальность в «уход за пожилыми пациентами» или «уход за пожилыми людьми» — я бы предложил более уместное название «предсмертный уход».

], кардиология, пульмонология или дерматология (мерзостей тут можно навидаться всяких, зато работа непыльная — экстренные случаи, из-за которых дерматолога могут разбудить посреди ночи, можно по пальцам одной облезшей руки с шелушащейся кожей посчитать). Кроме того, полно специальностей, не имеющих прямого отношения к хирургии или лечению болезней, таких как анестезиолог, рентгенолог или акушер-гинеколог.

Я остановил свой выбор на акушерстве и гинекологии — или «детки-письки», как мы ласково называли эту специализацию в мединституте.

Моя бакалаврская диссертация была как раз на тему из этой области, так что у меня было некоторое преимущество, при условии, что люди задавали бы мне вопросы только о раннем прогнозе для новорожденных у матерей с антифосфолипидным синдромом, чего никто почему-то так ни разу и не сделал.

Мне нравится, что в акушерстве изначальное количество пациентов в итоге удваивается, что является довольно неплохим показателем, если сравнивать с другими специальностями. (Как вам, гериатры?) Кроме того, я помнил, как один из ординаторов во время моей студенческой практики мне сказал, что выбрал акушерство и гинекологию попросту потому, что это просто.

«В родильном отделении нужно делать всего буквально четыре вещи: кесарево сечение, принимать роды с помощью щипцов или вакуумного экстрактора, а также зашивать все то безобразие, что ты натворил» [  Приблизительно четверть всех детей в Великобритании рождается посредством кесарева сечения.

Часть таких операций являются запланированными — обычно в случае многоплодной беременности, ягодичного предлежания или предыдущих родов через кесарево сечение.

Остальные же случаи проведения кесарева сечения являются незапланированными (экстренными), когда родовая деятельность оказывается слишком вялой, у ребенка наблюдается дистресс, или возникает какая-то другая серьезная проблема. Когда же ребенок застревает либо у него возникает дистресс уже на финишной прямой в процессе вагинальных родов, то проводятся так называемые инструментальные роды с помощью или металлических щипцов — вроде тех, которыми накладывают салат, — или вакуум-экстрактора, представляющего собой подключенную к пылесосу резиновую присоску. Хотелось бы мне сказать, что подобные описания являются утрированными.].

Мне также нравился тот факт, что это смесь общей медицины и хирургии. Работа интерном показала, что мне не стоит специализироваться ни в одной из этих областей. Так бы у меня появилась возможность работать в клинике лечения бесплодия или родильном отделении.

Разве может быть более стоящее применение моих обретенных в процессе длительного обучения навыков, чем рождение детей и помощь парам, которые не в состоянии завести их самостоятельно? Разумеется, справляться с ситуациями, когда что-то идет не так — а прилет далеко не каждого аиста приводит к счастливой развязке, — было бы эмоционально тяжело.

Однако за высокие взлеты приходится, к сожалению, порой платить ужасными падениями.

Ко всему прочему, дело было еще и в том, что одну за другой я по разным причинам отмел все остальные специальности. Эта слишком гнетущая. Эта слишком сложная. Эта слишком омерзительная. Акушерство и гинекология оказались единственной областью медицины, которая вызывала во мне подлинный интерес.

На деле же мне понадобились месяцы, чтобы окончательно собраться с мыслями, решиться и подать заявление. Думаю, колебался я по той простой причине, что последний раз принимал хоть сколько-нибудь значимое решение по поводу своей жизни, когда в 18 лет выбирал, в какой именно мединститут поступать.

Но даже тогда главной причиной стала потрясающая картошка фри в студенческой столовой. В 25 лет мне впервые довелось сделать по-настоящему осознанный выбор в книге «Выбери себе приключение» своей жизни.

Мне нужно было не только понять, как сделать выбор, но также и проследить за тем, чтобы он был правильным.

8 августа 2005 года, понедельник

Моя первая неделя работы в родильном отделении. Акушерка вызвала в родильное отделение, потому что пациентка Д.Х. испытывала недомогание вскоре после того, как родила здорового ребенка.

Никто не любит умников, однако не нужно было быть Коломбо, Джессикой Флетчер или Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что, скорее всего, пациентка «испытывала недомогание» из-за незамеченной крови, которая хлестала у нее из влагалища.

Я нажал тревожную кнопку в надежде, что появится кто-нибудь более компетентный, чтобы убедительно заверить пациентку, что все будет в порядке, пока та будет продолжать раскрашивать мои ботинки своей кровью.

Забежал старший ординатор, провел PV [  PV — это осмотр влагалища. PR — это ректальный осмотр, так что всегда уточняйте, когда вам кто-то говорит, что он является специалистом по PR.

] и удалил кусок плаценты, который и был всему виной [  Если после родов в матке что-то остается — плацента, околоплодные оболочки, фигурка Дарта Вейдера из «Лего», — то она не может должным образом сжаться в свое первоначальное состояние, что вызывает кровотечение, которое не прекращается, пока проблема не будет устранена.]. После того как ее удалось полностью выудить, а пациентке перелили пару литров донорской крови, ее состояние сразу же улучшилось.

Я отправился в раздевалку, чтобы надеть чистые медицинские брюки. На этой неделе мои трусы уже третий раз заливает чьей-то кровью, и мне не остается ничего другого, кроме как выбросить их и продолжить работать без нижнего белья. Если учесть, что я ношу «Кельвин Кляйн» по пятнадцать фунтов за пару, то, полагаю, я работаю себе в убыток.

На этот раз кровь просочилась дальше, чем обычно, и мне пришлось оттирать ее с носков. Не знаю, что хуже: осознание того, что я могу подцепить ВИЧ, или что никто из моих друзей не поверит, что я заразился им именно так.

27 августа 2005 года, суббота

Интерн пристал ко мне, чтобы я посмотрел пациентку после операции, у которой последние девять часов не было мочеиспускания [  Врачи все как один помешаны на моче — правда, не в том смысле, из-за которого вы бы дважды подумали, прежде чем пойти с кем-то из них на второе свидание, — потому что ее отсутствие говорит о том, что у пациента низкий объем циркулирующей крови. Это особенно опасно в послеоперационный период, так как может означать наличие внутреннего кровотечения или проблему с почками — что в обоих случаях весьма плохо.]. Я сказал интерну, что у меня самого мочеиспускания не было последние одиннадцать часов из-за людей, которые, подобно ему, попусту тратят мое время. Его лицо съежилось, словно пакет с чипсами в руке у толстого пацана, и мне тут же стало стыдно за свое поведение — в конце концов, всего несколько недель назад я был на его месте. Не афишируя, я ускользнул осмотреть его пациентку. Мочеприемник действительно оказался пустым, но только потому, что трубка катетера была зажата под колесиком кровати, а мочевой пузырь женщины был размером с арбуз. Мне перестало быть стыдно.

19 сентября 2005 года, понедельник

Мои первые роды с использованием вакуум-экстрактора. Я тут же почувствовал себя настоящим акушером — пока на самом деле не примешь роды, акушером тебя можно называть лишь условно. Мой ординатор, Лилли, подробно мне объясняла, что от меня требовалось на каждом этапе, однако я выполнил все самостоятельно и чувствовал себя потрясающе.

— Поздравляю, вы прекрасно справились, — сказала Лилли.

— Спасибо! — отвечаю я и тут же понимаю, что она разговаривала с новоиспеченной мамой.

21 сентября 2005 года, среда

Составлял письма для терапевтов после того, как закончил принимать пациенток в гинекологии, когда Эрни, один из ординаторов — заносчивый, но вместе с тем забавный, — зашел, чтобы одолжить смотровую лампу. Заглянув мне через плечо, он говорит: «Тебя уволят, если ты так напишешь. Исправь «на вид». Надеюсь, ты их все-таки не пробовал?»

  • Я ищу предложение, о котором он говорит: «Выделения на вкус гнойные…»
  • 16 ноября 2005 года, среда
  • Прежде чем пойти осмотреть пожилую пациентку гинекологического отделения во время обхода, заглядываю в ее медкарту.
  • Хорошие новости — физиотерапевт наконец до нее добрался.
  • Плохие новости — он написал: «Пациентка слишком вялая, чтобы проводить занятия».

Захожу к ней в палату. Пациентка мертва.

22 ноября 2005 года, вторник

Теперь я уже пятнадцать раз ассистировал ординаторам и консультантам в проведении кесарева. Три или четыре раза они предлагали мне самому прооперировать под их надзором, однако каждый раз мне не хватало храбрости на это решиться — теперь я единственный старший интерн в отделении, который еще не лишился девственности, как это нравится говорить Эрни.

Оставьте комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *